10:10Парень стоял у лотка с матрешками и с интересом косился на деревянное богатство России, размалеванное в ближайшем подвале, но подойти и разглядеть культурное достояние не позволяла то ли гордость, то ли простой пофигизм.
На вид парню лет не было. То есть он принадлежал к тому типу людей, которые в двадцать могут на сорок выглядеть и наоборот. Одет так же непримечательно, с расчетом на то, что взгляды прохожих будут мерно скользить со здания музея на деревья парка, не замечая его. А уж поза «не подходи убью» и устало-безысходный взгляд на каменном лице отпугивали тех немногих, кто обращал не него внимание.
Лишь одна деталь как-то выделялась на его фоне — небольшая деревянная трубка, чей вид красноречиво говорил о ее благородном происхождении. Так что парень стоял, втягивая ароматный дым с видом прожженного аристократа, которому прискучили все мирские утехи и теперь он ждет откровения свыше, а может ищет его сам, ударившись в алхимию, религию, эзотерику, куда-угодно, лишь бы народу поменьше. Но самое страшное было то, что этот человек давно знал тысячу тысяч откровений, правд, истин, а боги и сами не гнушались обращаться к нему с просьбами.
Докурив, вычистил и убрал трубку в небольшой мешочек на поясе, сунул руки в карманы и устало поплелся в сторону небольшой площади, на которой уже не один десяток лет товарищ Ленин указывал рукой путь в светлое будущее, а по бокам от него стояли, с одной стороны, рабочий и колхозница и тройка красноармейцев с другой. Стояли все на фоне огромного здания театра и от этого казались совсем несуразными, какими-то комическими актерами, которых выгнали из труппы за дебоши.
Естественно, человеку на все это было глубоко и с чувством наплевать — не за тем пришел. А зачем не знал. Он устал. Дико, страшно устал и единственное счастье, маячившее сейчас перед ним, заключалось в горячей ванне и мягкой кровати. Осталось только найти это счастье.
Перед входом в метро долго стоял, глядя в темноту перехода, видимо обдумывая что-то. Кивнул сам себе и начал спускаться.
Турникеты с готовностью пропустили его на перрон, а престарелая служащая метрополитена не менее рьяно не заметила его скромную персону.
Только когда со свистом подъехал поезд, он немного оживился и с интересом заозирался в вагоне, однако и в этом чуде технике не нашел ничего интересного, прислонился спиной к «Не прислоняться», прикрыл глаза. Люди вокруг и так нервничали, поглядывая на пассажира, но когда от него начала исходить легкая, тягучая мелодия, многие просто пересели в конец вагона. Естественно при себе у парня не было ни плеера, ни телефона, ничего из того, что хоть как-то могло издавать звук, разве что чечетку мог, при желании, отбить, да и то не очень умело.
Тем временем, мелодия стала наполнятся словами и высокий голос затянул:
Мое имя — стершийся Иероглиф
Мои одежды залатаны ветром,
Что несу я в зажатых ладонях
Меня не спросят, и я не отвечу.
И как перед битвой,
Решительной битвой,
Стою у каждого перекрестка
На море асфальта я вижу свой берег,
Свою голубую россыпь.
Парочка подростков весело переглянулась, узнав песню и подсела поближе, с интересом разглядывая пассажира-проигрывателя.
На все вопросы рассмеюсь я тихо
На все вопросы не будет ответа,
Ведь имя мое — Иероглиф
Мои одежды залатаны ветром.
В вагоне повисла напряженная тишина, но в этот момент поезд подошел к станции и народ, с видимым облегчением, повалил наружу. Парень подождал, когда толпа изволит полностью высосаться и неспешно вышел вслед за ней. Безошибочно угадав направление, направился к выходу на грешную землю. Но до подростков, оставшихся в поезде, еще донеслось:
То рвать провода, то бить по стеклу
Такая судьба случилась ему…
Загружается...